Выставка. К 72-й годовщине со дня полного освобождения Ленинграда от фашистской блокады: «Блокадный Университет»

 «Мы исстрадались от невзгод»
Воспоминания о блокаде Н.А.Баулер.

Надежда Аркадьевна Баулер родилась 31 марта 1888 года в семье выпускника Николаевского кавалерийского училища генерал-лейтенанта Аркадия Васильевича Баулера и Марии Ильиничны Баулер (ур. Назимовой). Дедушка Надежды Аркадьевны, коллежский асессор Василий Яковлевич Баулер, был преподавателем Александровского кадетского корпуса для сирот.
После окончания Александровской гимназии в 1907 г. и Женского педагогического института в 1913 г. Надежда Аркадьевна Баулер с 1916 г. преподавала в гимназии К.Мая русский язык и историю.
Ученики отмечали необычайную увлекательность ее уроков, широту интересов, великолепные знания в области поэзии, музыки, живописи. Она всю жизнь собирала коллекцию открыток с репродукциями произведений искусства и использовала собранные материалы в качестве иллюстраций на уроках. В музее истории школы хранятся пять альбомов – наглядно-методических пособий по истории Руси. Каждая открытка была оформлена с большим вкусом и снабжена стихами по теме.
Надежда Аркадьевна большое внимание уделяла изготовлению различных наглядных пособий, иллюстрирующих уроки - мастерили, например, эскимосскую юрту. Лучшие экспонаты оставлялись в историческом кабинете, который стал основой музея школы.
С 1936 по 1957 г., Надежда Аркадьевна работала в Палеонтолого – стратиграфическом музее кафедры исторической геологии Ленинградского Государственного Университета. Одним из первых крупных приобретений музея, созданного в 70-80-е годы XIX века А.А.Иностранцевым, была уникальная коллекция Э.И.Эйхенвальда – выдающегося русского ученого-естествоиспытателя, хорошо известного палеонтологам всего мира.
До весны 1937 г. совместно с Екатериной Сергеевной Порецкой, в преддверии подготовки к XVII сессии Международного геологического конгресса, ими была проведена реорганизация музея. Все образцы были разобраны по монографиям. Каждый экземпляр сравнивался с описанием и изображением и выставлен в соответствующем порядке. Основная работа по подбору оригиналов и дублетов к монографиям была выполнена Н.А.Баулер.
Во время блокады оригиналы коллекций из витрин музея были завернуты и снесены в подвал Университета. Хранителями имущества геологического факультета были Н.А.Баулер и Е.Ф.Чирва. После эвакуации Университета в Саратов, весной 1942 г., Надежда Аркадьевна Баулер по мере сил навещала музей, следила за его сохранностью. Этот каждодневный подвиг был отмечен впоследствии медалями: "За трудовую доблесть", "За оборону Ленинграда", "За доблестный труд в Великой Отечественной войне"
В послевоенные годы Н.А.Баулер и Е.С.Порецкая продолжили кропотливый труд по выделению из разных материалов еще не найденных Э.И.Эйхенвальдом экземпляров. В конце 1950-х годов они сделали новую ревизию музея кафедры и подготовили «Список коллекции монографического отдела музея кафедры исторической геологии».
Позднее Надежда Аркадьевна работала в Геологическом музее имени Ф.Н. Чернышева, в музее Геологического института Академии наук СССР.
Умерла в 1972 г.
Текст воспоминаний в рукописи находится в фонде музея истории СПбГУ.
Материалы данной публикации подготовлены Н.Н.Жервэ (Музей истории СПбГУ)

 


Воспоминания о блокаде.
Н.А. Баулер.
Ленинград
1941-1943 гг.


Думая о прожитой блокаде, вспоминаются мне некоторые отдельные картины.
Утро. Зима 1941 г., морозная лютая… В квартире предельно холодно и темно. Пора идти в Университет, на работу. Но как выйти, найти входную дверь? Совершенная темнота и я, натыкаясь на стены, все попадаю не туда, куда надо, пока, наконец, не найду нужной двери. Как трудно ориентироваться в темноте! Если нет лупы и на улице полная тьма… Чувствую, что мимо мелькают редкие прохожие. «Как выйти к I-ой линии?» - «Идите все прямо». Как трудно понять это «прямо!» Мне всюду прямо, и не найдешь нужного направления, пока кто-нибудь не возьмет меня за плечи и не подтолкнет – куда следует. Так и идешь, как слепая… Но такая тьма чаще бывает, когда возвращаешься домой, к вечеру; утром все же дело идет к рассвету. Тьма угнетает, но и света боишься: когда светло - врагу виднее - куда бомбить. Как тоскливо завывают сирены, жутко бухают выстрелы, разрываются бомбы, снаряды! Зато - какое облегчение услышать отбой! Один ребенок сказал: «Я люблю маму, папу и отбой!» Как я его понимала! Обстрелы преобразили улицы – они засыпаны стеклами, снарядами. На нашей 14-ой линии, близь Больншого просп. – огромная воронка, она перегородила всю улицу. Весной и летом она обросла какой-то растительностью, проехать тут уже нельзя. Впрочем, о «езде» какой-нибудь и речи нет, как нет и трамваев и всякого другого транспорта. Однако – нет: транспорт есть единственный и очень распространенный, - это детские саночки. На них возят больных, ослабевших (это теперь одна общая болезнь) в больницы и поликлиники; на них возят покойников, завернутых в простыни, одеяла или тряпки, возят домашний скарб потерпевшие у себя дома бомбежку и ищущие пристанища в других домах и квартирах. Таких делается все больше и больше. Многие дома стоят частично или полностью разрушенные. Как страшно видеть обнаженный угол, опустошённый бомбой! И почему-то в верхнем этаже уцелела и повисла кровать. Рядом огромная куча разбитого домашнего скарба…Какая-то женщина роется в осколках и вытаскивает, наконец, никому не нужную почему-то сохранившуюся вазу. На что она теперь ей? Зимой все было как-то еще страшнее. Вспоминалось жестокое, неумолимое «Белое безмолвие». Чистый снег прикрывал, но не до конца ужасы улицы – замерзших людей, кого - сидя, а больше лежа… Израненных, изуродованных снарядами мне видеть не пришлось, только слышала, как говорили другие очевидцы; но замерзших было много, даже в университетским проходе (что параллельно коридору). Иногда приходилось видеть горящий дом. Тушить пожар некому, и дом горит и догорает несколько дней. Часто виднелось зарево пожара.
Хлеб насущный.
Недостаток и отсутствие хлеба сразу больно дало себя прочувствовать. Хлеба хотелось больше же всего и о хлебе, главным образом, был разговор. Как странно звучало, когда голодный прохожий, протягивая руку, просил: «Кусочек хлеба!» Это было все равно, как если бы кто попросил: «Дайте мне золотой!» Хлебные очереди, хлебные карточки – это было тогда основное в городе. И какой хлеб! Чего только не было там намешано! Но все равно – это была драгоценность и, если на рынке надо было что-нибудь купить, то цену назначали от хлеба. Народ устремлялся в общественные столовые, где все переполнено, очередь стоит за каждым занятым стулом. Непосредственно передо мной на одном из таких стульев сидит гражданка и так медленно ест своей ложкой, что нетерпение мое переходит в раздражение – неужели она не видит – как ее ждут? Но что это? Я вижу, как ложка падает из ее рук, женщина уже умирает… Этого я никогда не забуду! Впоследствие вопрос о столовых как-то был упорядочен: всех прикрепляли к определенным столовым и можно было даже выбирать – куда прикрепиться. Жадно стараешься узнать – где выгоднее? Некоторые столовые оказывали благодеяние – сложно было зайти (по утрам) по дороге и выпить даром кружку какого-то кофе, неизвестно – из чего сделанного, но горячего и, конечно, не сладкого. В лютый мороз это было очень ценно – немного отогреться по пути. С наступлением весны Университет, заботясь о своих служащих, стал раздавать участки земли под капусту; единственное, что тогда можно было сажать. Раздавали, смотря по занимаемой должности: научным работникам и более «знатным» служащим, как например кое-кому из бухгалтерии, из кадров и т.д., ближе к администрации и, конечно, работникам ботанического сада, этим – на огороде, остальной мелкой сошке, как лаборантам и т.п. – в тени в саду, где родилась только высокая, темна хряпа; но и это было благодеяние. Хряпу солили и квасили. Вообще университетский сад и двор были богатыми источниками для поддержания пропитания; там можно было набрать много ценных трав: крапиву, лебеду, подорожник, чернобыльник, одуванчики и т.д. – все шло в пищу. Особенно я ценила корни лопуха, который пышно разросся на мусорных кучах. Там - же появлялись грибы - пархонки, (из которых, когда они состарятся, выходит черный дым, если на них наступить);были еще и другие какие-то грибы, мне раньше неизвестные; все это, а также листья липы дополняли скудный столовый рацион.
Да в городе летом появились на некоторых улицах и площадях (например у б-цы Отта), огородики, так изменившие облик города. Загородками почти всегда служили сложенные железные кровати, в изобилии освободившиеся после отъезда или вымирания жителей.

Работа.

Прежде всего всех служащих разделили на работников; кого – в пожарную команду, кого в лазареты дежурить, кого на вышку – наблюдать и т.д. Все отличия специфики работ разных кафедр смешались. Служащие разместились в помещениях, расположенных в I-м этаже, откуда легче выйти, в случае попадания бомбы. Кроме того, в I-м этаже было печное отопление, а паровое верхних этажей заморожено.
Все монографические коллекции нашей кафедры Исторической геологии, еще по распоряжению бывшего в живых в начале войны П.А. Православлева, были сложены в ящики и перенесены в помещение (нижнее) кафедры Гидрогеологии. Это было еще до эвакуации Университета в Саратов. В новом помещении мне пришлось заботиться об отоплении его: доставать дрова, пилить их и топить печи, убирать помещение, а часть времени, по назначению штаба – отдавать ботаническому саду, где исполнялись очередные работы; позже посылали работать в библиотеку. Иногда происходили общие работы, для всех по очистке снега, каких-нибудь помещений, например, корридора, или по заготовке дров, для чего отправлялись в Новою деревню на ломку деревянных домов.
Все же мне удавалось уделять какое-то время, чтобы заходить в III-й этаж в 52-ю аудиторию, где хранились не монографические, а систематические коллекции, и по-немногу приводить в порядок то, что еще не было сделано до войны.
Когда, после смерти П.А. Православлева, кафедру стал возглавлять С.С. Кузнецов (он - же декан), деятельность его, полная удивительной энергии и напряжения, передавалась нашей кафедре и вообще всему студенчеству; но после эвакуации Университета, которую и организовал и возглавлял он - же, кафедра наша бывала под началом разных лиц. Одно время был А.А. Полканов, а после его отъезда – Е.Ф. Чирва, особенно заботившаяся о наших служащих. С благодарностью вспоминаю, как она делилась своим пайком и поддерживала в трудное время.

Прорыв блокады.

Самое радостное, самое неожиданное и ни с чем несравнимое чувство было пережито в счастливую ночь, когда по радио разнеслась весть о снятие блокады. Это было такое счастье и блаженство, что люди, идя утром на работу, делились им со встречными незнакомыми людьми. Помню, как один какой-то прохожий, указав на человека, проходящего без радостной улыбки на лице, сказал: «Вот идет дурак, который ничего не знает, не знает – что случилось!» Восторг охватил всех, и с какой радостью люди стали жертвовать на фронт, на займы, лотереи и т.д. Казалось, что настал конец всем страданиям.

Незабвенная ночь

Мы не забудем эту ночь
Великой радости и счастья:
Внезапно улетели прочь
Тоска и скорбь и долгое ненастье.

Мы исстрадались от невзгод
Устали от лишений,
Обстрелам, бомбам второй год
Служили мы мишенью

Терялись силы, а конца
Не видно было испытанья –
Сжимались тяжкого «кольца»
Вокруг города страданья…

Терзает голод,
Стынет кровь,
А враг коварный – холод
Уж намечает жертвы вновь…

Вот грозно ропщет канонада
У радио вдруг слышен легкий шум
И… «Внимание! Прорвана блокада!»
От радости мутиться ум.

И слезы, слезы счастья льются…
Душа ликует. В этот миг
Сердца у всех иначе бьются
И города сияет лик.

Свободно дышит Ленинград,
Откуда взялись силы, бодрость?!
И каждый все отдать-бы рад
За родину, за нашу гордость!

24.01.1943 г.

 

Н.А. Баулер

Н.А. Баулер Воспоминания о блокаде

 

Мобилизационное удостоверение Н.А.Баулер

Н.А. Баулер (справа) и Е.С. Порецкая в музее Фото из архива кафедры осадочной геологии

Печать E-mail